Все это уже в период правления Адриана приводит к сложному противоречивому процессу. С одной стороны, большое значение имеет официальное утверждение наступившего «золотого века покоя и равновесия». Адриан — просвещенный монарх, гуманист, был также энергичным администратором, сочетавшим проведение отдельных военных кампаний, чаще оборонительного характера, с напряженной заботой о поддержании определенного уровня благополучия и порядка империи в целом. Задача затруднялась тем, что дальнейшая экспансия па севере, в сторону земель германцев и даков, расположенных на дальних окраинах империя, сулила скорее расходы и трудности, чем существенную добычу, а экспансия на восток была приостановлена крепнущей мощью рабовладельческой империи полу эллинистического полувосточного типа — Парфянского государства.

Усиление эллинистического компопента в римском государстве было теспо связано с ориентацией художественно-культурной жизни Рима на эллинистические, преимущественно классицизирующие образцы. Этому способствовало и усиление в условиях наступившего относительного равновесия стремления к утонченно-рафинированному наслаждению жизнью, приобретшему более идеальный, более «эстетический», менее брутальный характер, нежели в предшествующие периоды.

Для римской элиты это — время утверждения некоего царства утонченной гармонии, некоего возрождения «золотого века» в его эллинистически-классицизирующей редакции. Но все это носило, скорее, характер ностальгии по «золотому веку», придающей своеобразную холодно-лирическую интонацию культуре времени. Одновременно в условиях равновесия, в котором, однако, чувствовались симптомы наступающего кризиса, происходит своеобразное усложнение духовного мира личности, появляются первые ростки интереса к ее внутреннему миру, первые еще смутные ощущения как бы ее нравственного и психологического беспокойства.

Это чувствуется и в портрете. С одной стороны, сама пластическая трактовка формы явно апеллирует к традициям позднего классицизма в его, так сказать, праксителевском варианте. Таковы портретные статуи юного красавца, адриановского любимца Антиноя, покончившего жизнь самоубийством, бросившись в Пил во время путешествия императора по империи. Статуй этих сохранилось много. Охваченный горем император установил нечто вроде культа юноши. В восточных провинциях империи он даже подвергся обожествлению. Возникла легенда, не без содействия придворных философов и литераторов, что Антипой для того, чтобы отвлечь от императора некое грозное предсказание оракула, добровольно пожертвовал своей жизнью. Кстати сказать, обычные упражнения придворных льстецов в данном случае сплетаются с возрождением культа гибнущего героя — бога, с определенными мистическими тенденциями, которые в этот период начинают охватывать империю.

Однако было бы преувеличением видеть в образе мечтательно-грустного Антиноя прямое отражение этих настроений. Несколько вязкие и чуть чувственно-женственные пропорции тела, тяжеловатые щеки и подбородок дают основания полагать, что в этих идеальных статуях содержатся смягченные портретные черты облика этого нового Гаиимеда. Вместе с тем при всей «праксителевской» мягкости и гармоничности форм, живописности мерцания шапки густых волос, нежно сияющей мглистости поверхности тела даже в самых лучших статуях Антиноя ощущается некоторое «притупление» и упрощение вибрации тонких нюансов формы, столь характерных для искусства Праксителя. Намечается, здесь еще еле уловимая, постепенная утеря языческого чувства телесной красоты бытия, пластического богатства скульптурной формы. Это — один из признаков кризиса античного мировосприятия в целом,которое особо явственно сказалось позлее, в искусстве И—4 веков н. э.